Institute of Thoracic Surgery (Branch of the All-Union Research Institute of Clinical and Experimental Surgery)

Посмотрите на южный фасад - тот, где балконы. Стены палат стоят под углом к плоскости, остекление развёрнуто и идёт гофрой, а по всей высоте протянуты вертикальные полосы солнцезащитных решёток. Это не орнамент ради орнамента. Ольга Гаазенкопф, главный архитектор проекта, объясняла так: палаты надо было развернуть строго на юг, решётки объединили в вертикальные полосы, чтобы не дробить крупный масштаб здания, а тень от них падает на изломы стеклянных плоскостей, повторяет их рисунок и делает весь фасад ажурным и лёгким. Начиналось всё в 1965 году, и начиналось с амбиции, которая сегодня читается как описание университетского медицинского центра XXI века. На рабочих чертежах учреждение называлось Республиканским центром кардиологии и грудной хирургии. Пять с половиной гектаров, три зоны - лечебная, хозяйственная и зона приёмного отделения, и всё это в собственной парковой зоне, подальше от шума города. Но лечением дело не ограничивалось. В комплексе задумали исследовательские лаборатории, виварий для опытов на животных, патологоанатомический блок, учебные аудитории и конференц-зал на четыреста мест - а в его круговом фойе должен был работать музей медицины. Двенадцатиэтажный лечебный корпус на триста пятьдесят коек, и на перспективу - двадцатиэтажный лабораторный. Чтобы понять масштаб замысла: административное здание, которое в те же годы проектировали для площади Ленина московские архитекторы, было девятнадцатиэтажным, так что архитекторы Ташгипрогора первыми решились в Ташкенте на такую высоту. Конференц-зал по проекту 1965 года был вполне шестидесятническим: перетекающие пространства, круглое фойе второго этажа консолью нависает над полукруглым крыльцом, изогнутые лестницы, полукруглое кафе, шесть кабин синхронного перевода на третьем этаже. Крышу задумали сферической, с невысоким подъёмом, а по наружному кольцу фасада шла выносная солнцезащита с горизонтальными и вертикальными рёбрами: ячейки с удачной ориентацией заполнялись майоликовой плиткой, остальные остеклялись. Показательно, что во всём проекте майолика - едва ли не единственная отсылка к исторической архитектуре Средней Азии. Климат архитекторы учитывали дотошно, а вот декоративных перекличек с прошлым не искали. Стройка растянулась на десять лет, и за это время вкусы поменялись. К 1970 году в чертежах появилась орнаментальная решётка, чей рисунок уже вызывает ассоциации с панджарой, и барельеф с двумя кистями рук, поддерживающими сердце. В 1972-м, когда дошли до малых форм, Гаазенкопф нарисовала для декоративного бассейна во дворе мозаику на водные темы - волны, экзотические рыбы, осьминог, всё в геометрической разработке и монохромных пятнах, как принято было у шестидесятников. А рядом появилось панно-тондо с самаркандским пейзажем, мавзолеями Шахи-Зинда и парой аистов в небе. Борис Чухович читает это соседство как знак: строгий модернизм 1960-х к тому моменту уже кончился. Здание построили в середине 1970-х, и от первоначального замысла оно отличалось. Этажей стало десять вместо двенадцати, коек - пятьсот вместо трёхсот пятидесяти, от солярия с козырьком на крыше отказались в пользу обычной кровли. Торцевой фасад со стороны Фархадской улицы сделали глухим, отделали стеклянной плиткой и наверху повесили чеканную латунную эмблему - сердце, оберегаемое руками хирурга. Её автор, художник Юрий Шилов, за несколько лет до этого сделал рельеф «Олени» на ташкентском вокзале. К конференц-залу архитекторы вернулись только через год после сдачи основного корпуса, и вот его переделали радикально. Круглый план оставили, а сферическую крышу - нет. Вместо неё сделали композицию из треугольных элементов, образующих остроконечные плиссированные арки, и врезали в эту аркаду второй ряд треугольников поменьше. Внешние оставили глухими, внутренние - полупрозрачными, с орнаментальной панджарой, которая перекликается с решётками на южном фасаде главного корпуса. Получилось противопоставление двух форм, пластины и цилиндра, связанных общим орнаментальным мотивом. Оба объёма белые, а платформа стилобата под ними - тёмно-терракотовый гранит, и от этого комплекс выглядит одновременно лёгким и устойчиво стоящим. В фойе зала солнце проходит сквозь панджару, а большие плоскости покрыты ремесленной резьбой по ганчу: к концу 1970-х уступки традиции стали нормой. В 1980 году, в год тысячелетия Авиценны, во дворе поставили памятник учёному работы скульптора Владимира Аксёнова; архитектором был Сабир Адылов - тот самый, чьи станции метро и Дворец дружбы народов вы, возможно, уже смотрели.

В ноябре 1971 года, когда из девяти запланированных этажей было построено пять, республиканская газета обмолвилась о факте, который стоит того, чтобы его пересказать. Авторы проекта, архитектор Гаазенкопф и инженер Туниянц, включили в соавторы хирурга - Васита Вахидова, заведующего кафедрой общей хирургии Ташкентского медицинского института. И, как подчеркнул журналист, не из уважения к имени, а за практический вклад в проект и в строительство. Всё, что вы видите внутри, было продумано вместе с ним. Через шесть лет, к его шестидесятилетию, другой корреспондент прошёл с Вахидовым по зданию сверху вниз, и этот обход - лучшее описание дома, какое у нас есть. Начали с десятого этажа. Там учебные аудитории и кабинеты для занятий по хирургии, а в двух комнатах будущие хирурги наблюдают за операциями через купола - стеклянные фонари, врезанные в перекрытие операционного этажа. Целый этаж отдан студентам, и на вопрос, не много ли, Вахидов ответил, что учить мало, надо ещё и направлять руки. Девятый - хирургический. Семь операционных, у каждого отделения своя, аппараты искусственного кровообращения для операций на открытом сердце, наркозные аппараты, приборы для экспресс-анализов. Во всех семи Вахидов был первым оператором: он разрабатывал методику и передавал её ученикам, которых к тому моменту набралось двадцать три кандидата и четыре доктора наук. Полтора года после открытия института - и клиника перешла к массовым операциям на открытом сердце; обычно на такую подготовку уходят годы. Восьмой и шестой - научные лаборатории. Рентген, ультразвук, видеозапись, гамма-камера, смонтированная с ЭВМ, позволявшая исследовать органы без рентгена и зондирования и сразу выдававшая результат с математическим анализом. С пятого этажа до первого - палаты и службы при них. А цокольный этаж отдали науке: там отрабатывали новые операции и, по словам Вахидова, работали над искусственным сердцем по международной программе совместно с американскими учёными. Сам Вахидов пришёл в хирургию не сразу. Он окончил Ташкентский медицинский институт в 1939 году и был оставлен в терапевтической клинике профессора Слонима, ему прочили карьеру терапевта - а он видел себя только хирургом. Его руководительница, профессор Ольга Николаевна Павлова, привела его почти что за руку к заведующему кафедрой общей хирургии Садыку Масумову со словами: «Вот, хочет быть хирургом. Бери!» Отсюда, наверное, и целый студенческий этаж в здании, которое он потом помогал проектировать. Про юбилей его спросили под конец. «Хирурги стареют по-разному, - сказал он. - Я за активную старость».