Санта-Мария Новелла

Церковь построили доминиканцы между 1279 и 1357 годами. Это готика, и снаружи это видно по всему, кроме одного: по фасаду, который выглядит совершенно иначе. Геометрический зелёно-белый мрамор, спокойные круги и квадраты, ничего стрельчатого. Причина простая: церковь готическая, а фасад ей переодели. Доделывали его через сто с лишним лет после самой церкви, и доделывали на частные деньги. В конце 1450-х Джованни Ручеллаи - тот самый, чей дворец стоит в нескольких кварталах отсюда, - согласился оплатить завершение фасада самой большой и важной церкви города после собора. Архитектора он взял того же, Леона Баттисту Альберти. А теперь поднимите глаза к верхней части фасада. Там идёт латинская надпись крупными римскими литерами. В ней не упомянут ни доминиканский орден, ни Дева Мария, которой посвящена церковь. Надпись говорит: «Джованни Ручеллаи, сын Паоло, 1470». Стоит остановиться на этом. На собственном дворце Ручеллаи не назвал даже архитектора и нигде не оставил своего имени - там всё сказано формой. На чужой церкви, оплатив её лицо, он написал себя поперёк фасада заглавными буквами. Дворец говорил городу «я такой же, как вы»; надпись на храме говорила «это сделал я». Заказчику к тому времени было под семьдесят. Через четыре года несколько его шерстяных компаний рухнут, и ему придётся продать загородное имение Лоренцо Медичи - тому самому семейству, которое однажды закрыло ему дорогу в политику и с которым он к тому времени породнился через сына. Умер он в 1481 году, семидесяти восьми лет, в своём дворце, окружённый семьёй. Имя осталось на церкви. Ещё одна вещь, мимо которой проходят: вдоль фасада и стены за ним тянутся ниши-авелли, то есть могильные ниши. Церковь стоит на кладбище, обнесённом ими, и они видны прямо с площади.

Внутри церковь другая: высокая, готическая, тёмная. И устроена она с фокусом, который стоит проверить самому. Встаньте у входа и посмотрите вдоль нефа на распятие Джотто, висящее посередине. Оно кажется неправдоподобно вытянутым. Дело не в самом распятии: столбы нефа поставлены не на равном расстоянии, а всё теснее к алтарю. Пространство от этого кажется длиннее, чем оно есть, и глаз обманут ещё до того, как вы что-нибудь заметили. Это тринадцатый век, задолго до всяких теорий о перспективе. А через сто пятьдесят лет здесь же появилась фреска, с которой перспективу принято начинать. «Троица» Мазаччо, около 1427 года: написанная на стене архитектура уходит вглубь так убедительно, что стена перестаёт быть стеной. Фигуры сложены в треугольник, глаз ведёт вверх, к Христу и Богу Отцу. Богоматерь и Иоанн написаны живыми людьми, а не идеальными образами. И внизу, по сторонам, стоят на коленях заказчик Лоренцо Ленци и его жена - опять заказчик, опять в кадре. Дальше по капеллам. В капелле Строцци братья Нардо ди Чоне и Андреа Орканья расписали стены сценами из «Божественной комедии» Данте. В капелле Торнабуони расписаны сцены из жития Иоанна Крестителя. И обязательно дойдите до Испанской капеллы в клуатре. Там на фресках доминиканцы изображены в виде поджарых собак, сгоняющих заблудших овец в стадо. Это не насмешка над орденом, а его собственная шутка: «доминиканцы» по-латыни созвучно с domini canes, «псы Господни», и орден этот образ принимал охотно. Мало где богословская игра слов доведена до состояния настенной живописи.