Здание ЦК КП Узбекистана (корпуса А и Б)

Задание на проектирование республиканского ЦК ташкентские архитекторы получили в мае 1962 года, и работа досталась бригаде института Узгоспроект под руководством Владимира Березина. Место отвели на юго-восточном участке пересечения Узбекистанской улицы и канала Бурджар, на месте разрушенного бастиона старой крепости. В первом варианте главный семиэтажный корпус выходил на набережную, к воде: просторное одноэтажное фойе связывало его с залом заседаний, крыши были плоские, фойе остеклено насквозь, на одной из кровель собирались устроить площадку для отдыха под модным козырьком. Всё это было вполне в духе шестидесятых. И всё же у проекта была проблема, которую сегодня видно даже неспециалисту: кабинеты руководителей республики смотрели на водную гладь и оказывались отрезаны от города. Для медитативной работы партийного аппарата это годилось, для здания, которому предстояло стать политическим центром республики, - нет. Тогда в дело вмешался человек, которого об этом не просили. Юрий Халдеев работал в другом институте, в Ташгипрогоре, и на свой страх и риск подготовил альтернативный проект. Он предложил развернуть главный фасад с набережной на Узбекистанскую улицу, которая как раз становилась важной городской магистралью. Ориентация на север давала неожиданный практический выигрыш: здание можно было делать максимально лёгким и открытым, не боясь перегрева. А чтобы участок работал в полную силу, Халдеев поставил главный корпус высотным: на фотографиях его макета четырнадцатиэтажная пластина стоит на колоннах в духе Ле Корбюзье, а со стороны улицы к ней примыкает цилиндрический конференц-зал. Дальше начинается сюжет, ради которого стоит остановиться у этого здания. Два предложения, Березина и Халдеева, рассматривали на пяти уровнях: в Управлении проектирования Дворца Советов, в Союзе архитекторов Узбекистана, в Госстрое УзССР, в Бюро ЦК КП Узбекистана и в Управлении делами ЦК КПСС. Выбор сделали в Москве: влиятельные архитекторы Александр Власов и Борис Мезенцев предпочли вариант Халдеева как более современный. Борис Чухович, разбиравший переписку по строительству в архиве Узшахарсозлик ЛИТИ, обращает внимание на порядок инстанций: прямой заказчик, республиканский ЦК, оказался в этой цепочке лишь четвёртым. В начале шестидесятых партийное руководство ещё не вмешивалось в ключевые архитектурные решения, оставляя выбор профессионалам, и именно этим Чухович объясняет господство интернационального стиля в Ташкенте до землетрясения 1966 года. Победа Халдеева не принесла ему работы. Члены бригады Узгоспроекта во главе с Березиным попросили руководство института оставить проектирование за ними, но на основе халдеевской концепции, и получили согласие. Сам Халдеев в дальнейшей разработке не участвовал. От его эскиза в постройке осталось два элемента: разворот к улице и модернистская прозрачность. Высотным здание не стало, надземная часть свелась к шести основным этажам и одному служебному. Зато архитекторы отказались и от буквального Ле Корбюзье: вместо дома на колоннах они обыграли рельеф, и корпус словно вырастает из холма. Справедливость, впрочем, восстановилась на бумаге. 6 ноября 1966 года «Правда Востока» напечатала постановление о республиканских премиях имени Хамзы, и среди лауреатов - архитекторы Березин, Файнлейб, Сутягин, Шуваев, Ишанходжаев и Халдеев, инженеры Асанов, Антман, Браславский и Леннешмидт, награждённые «за осуществление проекта и сооружение Дворца искусств и здания ЦК КП Узбекистана». Награду вручали 26 января 1967 года в Ташкенте, в один вечер с писателем Абдуллой Каххаром и с Галиной Пугаченковой. Премия была общей на два здания сразу, так что за какое из них её получил Халдеев, из постановления не понять. Но фамилия человека, чью идею взяли, а его самого отстранили, в списке стоит.

Осенью 1964 года, за считанные дни до сдачи, «Правда Востока» описывала новое здание так: «На берегу Анхора, на месте старой крепости, поднялся узкий белый параллелепипед со стеклянными гранями. Он виден с разных концов города. Бульдозеры расчищают площадь вокруг, рабочие обкладывают крутые откосы возвышения красным камнем с Тянь-Шаньских гор». Дальше в очерке шло перечисление тех, кто будет сюда приезжать: рабочие и хлопкоробы, животноводы и хлеборобы, шахтёры и инженеры. Здание сдавали к сорокалетию республики, в одной обойме с Панорамным кинотеатром, ЦУМом и торговым центром Чиланзара, и газета не забыла заметить, что все юбилейные объекты этого года - общественные. Если подойти ближе, видно, из чего эта лёгкость сделана. Главный корпус длиной 94 метра, семь надземных этажей и подвал; северный фасад разбит железобетонными рёбрами с шагом 3,6 метра, между ними большие плоскости стекла в алюминиевых переплётах. Северная ориентация позволила оставить этот фасад вообще без солнцезащиты. Южный фасад пришлось защищать, и здесь солнцезащита сделана честно функциональной: монотонные вертикальные стойки и наклонные горизонтальные планки, по три на этаж. Отдельная история у корпуса Б, где зал заседаний на тысячу мест. Сначала на его фасады собирались перекинуть тот же ритм вертикальных рёбер, но московскому эксперту решение показалось слишком аскетичным, и он написал, что вертикальные рёбра не соответствуют «существу архитектурного решения этого фасада». В ответ авторы разработали ажурную алюминиевую решётку на сотообразной основе. Борис Чухович находит ей ближайший прототип: солнцезащитная стена офиса компании Reynolds Metals в пригороде Детройта, построенного в 1959 году Минору Ямасаки, будущим автором башен Всемирного торгового центра. Разница минимальная: в Америке в основе каркаса круги, в Ташкенте шестиугольники. Толщина элементов почти невидимая, поэтому фойе зала заседаний оставалось открытым взгляду с набережной, а исторических ассоциаций решётка не вызывала - в отличие от орнаментов, которыми ташкентские фасады начнут покрывать всего через несколько лет. Технологии внутри были для города новыми. В плиты перекрытий заложили регистры отопительной системы, так что распределителями тепла и прохлады стали сами полы и потолки, а чтобы летом было дешевле, в систему пустили заборную воду Бурджара с её низкой температурой. Материалы шли по моде времени: алюминий, стекло, пластмасса, древесно-стружечные плиты. Но не только по моде. Московский эксперт напомнил авторам постановление Совета Министров СССР от 23 апреля 1959 года «Об устранении излишеств во внутреннем оборудовании и убранстве общественных зданий», запрещавшее мрамор, кожу и ценные породы дерева, и настоял убрать из интерьеров хорошую древесину и мраморные подоконники. Вместо мрамора появились подоконники из чёрного пластика. Шестой этаж отличался от прочих: там работал первый секретарь ЦК. Вместо анфилады кабинетов южную часть занимала пятидесятиметровая остеклённая галерея с креслами для ожидающих приёма. Кабинет Шарафа Рашидова был в западной части, и, по воспоминаниям Андрея Косинского, «походы на шестой этаж» были частью работы всех крупных архитекторов республики. Прозрачность здания продержалась недолго. Аппарат рос, в 1974 году с востока запроектировали четырёхэтажный корпус «В», в октябре 1975 года с юга пристроили корпуса «Г» и «Д». Комплекс обнесли забором сначала с южной стороны, потом решёткой со стороны главного фасада, и территория, по которой прежде гуляли горожане, стала закрытой. Чухович замечает здесь горькую иронию: прозрачность власти, ради которой стеклянные административные здания строили в послевоенной Европе, в Ташкенте работала в обратную сторону. Заглянуть с улицы в партийные кабинеты было можно, но решения принимались в кабинете на шестом этаже, который с тротуара не виден, а вот подойти к окну и оглядеть распростёртый под холмом город руководитель республики мог в любую минуту.