Экспериментальный микрорайон Ц-27

Если идти по улице Беруни от Чорсу на запад, слева пойдут девятиэтажные дома с магазинами внизу. За ними, вглубь квартала, начинается то, ради чего сюда стоит идти: двухэтажные дома с двориками, поставленные лентами, и один-единственный четырёхэтажный дом с огромными открытыми террасами. Это Ц-27, и это единственное место в Ташкенте, где идею «махалли ХХ века» довели до постройки. К середине шестидесятых положение старого города отличалось от всего остального Ташкента. В центре землетрясение стало поводом снести малоэтажную застройку целиком, Чиланзар и Северо-Восток росли на пустых пригородных землях, а здесь оставалась плотная одно- и двухэтажная частная застройка с нерегулярными улицами, сложившимися до ХХ века. Генплан 1967 года предполагал её коренную реконструкцию, и вопрос был только один: чем заменить. Шестидесятники решили, что заменять надо не чем попало. Работа началась с пересчёта людей. Геннадий Коробовцев, возглавивший проектирование, опубликовал таблицу, которую стоит привести целиком, потому что из неё вырос весь микрорайон. На 14 января 1971 года на территории будущего Ц-27 жили двести девяносто три семьи, тысяча семьсот девяносто восемь человек. Семей из трёх человек - семнадцать. Из пяти - сорок шесть. Из семи - тоже сорок шесть. Из десяти - десять. Из одиннадцати и больше - одиннадцать. Если сложить всех, кто жил в семьях от семи человек, выйдет чуть больше половины населения квартала. Дальше начиналась проблема, которую нельзя было решить архитектурой. СНиП разрешал самую большую квартиру в пять комнат. Семье в десять или двенадцать человек давали две или три отдельные квартиры в разных подъездах, и Коробовцев писал об этом прямо: такое механическое решение нежелательно, потому что приведёт к слому сложившихся отношений. Отсюда и задачи, которые он сформулировал: создать планировочную структуру и систему обслуживания, решающие «социальную задачу организации первичных жилых коллективов махалля»; найти типы домов для семей разного состава, «в особенности больших семей»; и вести строительство такой очередью, чтобы сохранить соседские и родственные связи местного населения, «не склонного к миграциям». Проще говоря, чтобы люди вернулись жить к тем же соседям, от которых уезжали на время стройки. Планировочно микрорайон сложили из трёх махаллей, разделённых зелёными полосами пешеходных бульваров. У каждой в основе детский сад-ясли и общественный центр самодеятельного обслуживания. Простые семьи до шести человек селили в типовых четырёх- и девятиэтажных домах, семьи от семи человек - в двухэтажных домах с двориками. Высоту наращивали ступенями: махалля, два этажа, четыре этажа, девять этажей. Коробовцев объяснял, зачем: если строить только четырьмя и девятью этажами, получается резкий перепад, и двухэтажный масштаб человека теряется между башнями. И ещё одно решение, которое стоит знать, стоя во дворе. В ранних вариантах девятиэтажные башни ставили в центре квартала. От этого отказались: с их балконов, нависающих над коттеджами, было бы видно, что происходит во дворах. Башни ушли на периметр.

Теперь про то, что здесь на самом деле получилось. Строили быстро. В августе 1974 года «Правда Востока» сообщала, что накануне Дня строителя заселены две девятиэтажки, всего их уже три, в каждой по тридцать-сорок квартир улучшенной планировки, предназначенных специально для больших семей, а с начала года микрорайон принял сорок тысяч квадратных метров жилья. Тогда же рядом въезжали в двухэтажные пятикомнатные коттеджи с газифицированными кухнями, ваннами, лоджией, двором и садом. Там же, в этой заметке, лежит деталь, ради которой её стоило искать. На фасадах девятиэтажек цветной плиткой выложен национальный орнамент, и газета говорит, что эти рисунки подарили новосёлам два брата, Пётр и Александр Жарские, архитекторы домостроительного комбината, который здесь работал. Подарили - слово газеты, и оно того стоит: именно эти узоры на фасадах девятиэтажек и стали тем немногим, чем традиционная пластика отозвалась в облике микрорайона. Профессионалы приняли микрорайон прохладно. Двухэтажную застройку критиковали за то, что она не складывалась в органичную систему и давала слишком низкую плотность жилого фонда. Отмечали и вещь, заметную любому, кто здесь пройдёт: проезды между лентами домов служат одновременно и пешеходными путями, разойтись негде. От четырёхэтажного дома с террасами ждали большего. Это тот самый экспериментальный дом с пяти-, шести- и семикомнатными квартирами и двухсветными двориками, ради которого во многом всё и затевалось: террасы задумывались как место, где летом отдыхают и готовят на открытом огне. Критика указала на промах, который сегодня легко проверить глазами: террасы открыты с трёх сторон и насквозь просматриваются из окон соседних квартир, а способ их озеленить и закрыть проектом не продуман. Значит, для семейного летнего быта, ради которого они и сделаны, ими толком не воспользуешься. Таких домов-лент собирались построить много. Построили один. Он стоит на улице Богкуча, 14, и его высокие крыши до сих пор задают тон всему кварталу. А самое главное так и не сложилось. В экспликации генплана под номерами 36, 37 и 38 стояли три общественных центра махалля - то, ради чего вся затея и была нужна, то, что должно было связать дворы, ступени высоты и дома для больших семей в единое соседское целое. В 1982 году специалист, разбиравший, как в Узбекистане исполняются генеральные планы, писал про двухэтажную часть Ц-27 ровно то, что эта связь не образовалась: нет ни общей рекреации, то есть организующего начала первичного жилого образования, ни даже жилых дворов. Вот и получается, что, стоя посреди Ц-27, вы видите эксперимент, построенный наполовину. Дома для больших семей есть. Дворики есть. Ступени высоты от двух этажей к девяти есть. Дом с террасами один вместо серии. А того, что должно было превратить всё это в махаллю, не видно. Впрочем, у этой половинчатости есть и обратная сторона. Соседний проект «Калькауз», который команда Андрея Косинского рисовала на месте здешних махаллей, не построили вовсе, как не построили и десятки других замыслов реконструкции старого города. Ц-27 из них - единственный, доведённый до земли. Немецкий свод памятников Ташкента, задокументировавший ансамбль Ц-27 в декабре 2014 года, называет его среди объектов, по которым видно, как в Ташкенте искали город, отвечающий и климату, и укладу. В официальный список памятников Ц-27 не входит.